Последние публикации в блогах

Для каждого нормального гражданина нашей страны тема Великой Отечественной войны — актуальна всегда, каждый из нас, я убежден, бережно хранит память о тех временах. Читать дальше →

Они не видят своего врага в лицо.

Они погибают, горят, разбиваются, но врага они не видят. Хотя кажется, что для них это не проблема. Война стала для них рутиной, жестокой, омерзительной и бесчеловечной, но рутиной. На войне, в сражении всё просто, есть одна цель — корабль, есть одно средство — торпеда. Настоящая борьба начинается на земле.Читать дальше →

          Расскажу немного о себе: Зовут меня Надежда Кирилловна, родилась я 15 октября 1930 года.Жила я, как все нормальные дети: в любящей семье, где я была не единственной дочерью родителей.У меня были два брата — Макар и Дениска; они близнецы, было им по 6 лет, когда мне было 10.И маленькая сестрёнка — Настенька, которая была самой младшей в нашей семье, ей было 3 года.Я любила играть, гулять со своими друзьями, братьями и сестрёнкой.Я очень сильно любила жизнь, но когда-то, я поняла, что жизнь — сложная штука.

          Как сейчас помню 21 июня 1941 года, как мы-маленькие, беззаботные дети, играли в песочнице.Я сестрёнку учила лепить куличики, а мои братья играли в войнушку, пока наши родители были заняты.Мама работала по дому, а папа работал в шахте.Вечером этого дня, мы как всегда день заканчивали сытным ужином, а потом ложились спать.В ночь с 21 июня по 22 июня этого же года, мне плохо спалось: ворочилась, сушило горло.

          Вдруг к нам судорожно начал кто-то стучаться и кричать имя моего отца — Кирилл.Папа не слышал, так как спал он очень крепко.Я подбежала к нему и разбудила, сказала, что к нам какой-то дяденька стучится и его зовёт.Папа подскочил и побежал к двери.В двери стоял мужчина в военной одежде.Я подбежала сзади, хотела послушать, что происходит.Но вдруг мой папа резко начал собираться, я спросила у него: «Папочка, ты куда, миленький?! Ещё ведь рано на работу!!».Спустившись на одно колено и обняв меня, он сказал: «Наденька, родная моя дочурка, папе надо на войну идти, служить Родине.Не плач, милая, я вернусь.Я обещаю!».Поцеловав меня, он скрылся в темноте ночи....

          Я начала плакать, разбудила маму и рассказала всё, что случилось.У мамы потекли слёзы.Я обняла маму и сказала: «Мамочка, он вернётся.Я верю.Он обещал мне!»

          Из нашей семьи выжила я и брат Макар, который пропал без вести.Может его уже нет, но я не хочяФу этого знать.Так как надеюсь, что у него сейчас прекрасная семья с любящими детьми и верной женой в которой он души не чает.Саму войну я не помню, что да как было, потому что сейчас мне 96 лет.Но я точно помню эту кровь, этот ноющий голод, слёзы, людей в грязи, стрельбы над головой, взрывы мин и воздушных бомб.Это были самые ужасные года в моей жизни.Надеюсь никто не испытает того, чего испытала я.

Строчки стихов Бродского засели у меня в голове и заели словно старая грампластинка. Но больше всего зацепило то, как это стихотворение читает Маслаков, очень проникновенно и мощно, советую послушать. 

"Война, Ваша Светлость, пустая игра.
          Сегодня -- удача, а завтра -- дыра..."

           Песнь об осаде Ла-Рошели

Генерал! Наши карты — дерьмо. Я пас.
Север вовсе не здесь, но в Полярном Круге.
И Экватор шире, чем ваш лампас.
Потому что фронт, генерал, на Юге.
На таком расстояньи любой приказ
превращается рацией в буги-вуги.

[CUT]Генерал! Ералаш перерос в бардак.
Бездорожье не даст подвести резервы
и сменить белье: простыня — наждак;
это, знаете, действует мне на нервы.
Никогда до сих пор, полагаю, так
не был загажен алтарь Минервы.

Генерал! Мы так долго сидим в грязи,
что король червей загодя ликует,
и кукушка безмолвствует. Упаси,
впрочем, нас услыхать, как она кукует.
Я считаю, надо сказать мерси,
что противник не атакует.

Наши пушки уткнулись стволами вниз,
ядра размякли. Одни горнисты,
трубы свои извлекая из
чехлов, как заядлые онанисты,
драют их сутками так, что вдруг
те исторгают звук.

Офицеры бродят, презрев устав,
в галифе и кителях разной масти.
Рядовые в кустах на сухих местах
предаются друг с другом постыдной страсти,
и краснеет, спуская пунцовый стяг,
наш сержант-холостяк.

___

Генерал! Я сражался всегда, везде,
как бы ни были шансы малы и шатки.
Я не нуждался в другой звезде,
кроме той, что у вас на шапке.
Но теперь я как в сказке о том гвозде:
вбитом в стену, лишенном шляпки.

Генерал! К сожалению, жизнь — одна.
Чтоб не искать доказательств вящих,
нам придется испить до дна
чашу свою в этих скромных чащах:
жизнь, вероятно, не так длинна,
чтоб откладывать худшее в долгий ящик.

Генерал! Только душам нужны тела.
Души ж, известно, чужды злорадства,
и сюда нас, думаю, завела
не стратегия даже, но жажда братства:
лучше в чужие встревать дела,
коли в своих нам не разобраться.

Генерал! И теперь у меня — мандраж.
Не пойму, отчего: от стыда ль, от страха ль?
От нехватки дам? Или просто — блажь?
Не помогает ни врач, ни знахарь.
Оттого, наверно, что повар ваш
не разбирает, где соль, где сахар.

Генерал! Я боюсь, мы зашли в тупик.
Это — месть пространства косой сажени.
Наши пики ржавеют. Наличье пик --
это еще не залог мишени.
И не двинется тень наша дальше нас
даже в закатный час.

___

Генерал! Вы знаете, я не трус.
Выньте досье, наведите справки.
К пуле я безразличен. Плюс
я не боюсь ни врага, ни ставки.
Пусть мне прилепят бубновый туз
между лопаток — прошу отставки!

Я не хочу умирать из-за
двух или трех королей, которых
я вообще не видал в глаза
(дело не в шорах, но в пыльных шторах).
Впрочем, и жить за них тоже мне
неохота. Вдвойне.

Генерал! Мне все надоело. Мне
скучен крестовый поход. Мне скучен
вид застывших в моем окне
гор, перелесков, речных излучин.
Плохо, ежели мир вовне
изучен тем, кто внутри измучен.

Генерал! Я не думаю, что ряды
ваши покинув, я их ослаблю.
В этом не будет большой беды:
я не солист, но я чужд ансамблю.
Вынув мундштук из своей дуды,
жгу свой мундир и ломаю саблю.

___

Птиц не видать, но они слышны.
Снайпер, томясь от духовной жажды,
то ли приказ, то ль письмо жены,
сидя на ветке, читает дважды,
и берет от скуки художник наш
пушку на карандаш.

Генерал! Только Время оценит вас,
ваши Канны, флеши, каре, когорты.
В академиях будут впадать в экстаз;
ваши баталии и натюрморты
будут служить расширенью глаз,
взглядов на мир и вообще аорты.

Генерал! Я вам должен сказать, что вы
вроде крылатого льва при входе
в некий подъезд. Ибо вас, увы,
не существует вообще в природе.
Нет, не то чтобы вы мертвы
или же биты — вас нет в колоде.

Генерал! Пусть меня отдадут под суд!
Я вас хочу ознакомить с делом:
сумма страданий дает абсурд;
пусть же абсурд обладает телом!
И да маячит его сосуд
чем-то черным на чем-то белом.

Генерал, скажу вам еще одно:
Генерал! Я взял вас для рифмы к слову
«умирал» — что было со мною, но
Бог до конца от зерна полову
не отделил, и сейчас ее
употреблять — вранье.

___

На пустыре, где в ночи горят
два фонаря и гниют вагоны,
наполовину с себя наряд
сняв шутовской и сорвав погоны,
я застываю, встречая взгляд
камеры Лейц или глаз Горгоны.

Ночь. Мои мысли полны одной
женщиной, чудной внутри и в профиль.
То, что творится сейчас со мной,
ниже небес, но превыше кровель.
То, что творится со мной сейчас,
не оскорбляет вас.

___

Генерал! Вас нету, и речь моя
обращена, как обычно, ныне
в ту пустоту, чьи края — края
некой обширной, глухой пустыни,
коей на картах, что вы и я
видеть могли, даже нет в помине.

Генерал! Если все-таки вы меня
слышите, значит, пустыня прячет
некий оазис в себе, маня
всадника этим; а всадник, значит,
я; я пришпориваю коня;
конь, генерал, никуда не скачет.

Генерал! Воевавший всегда как лев,
я оставляю пятно на флаге.
Генерал, даже карточный домик — хлев.
Я пишу вам рапорт, припадаю к фляге.
Для переживших великий блеф
жизнь оставляет клочок бумаги.
1968