Однажды у товарища Смирнова выросла рука на спине. Он проснулся среди ночи, почувствовав, что что-то щекочет его изнутри. Он даже издал два или три нелепых смешка «кхи» или «кхе», встал с кровати, почесал свой худосочный зад, выпил сто граммов коньячку и лег обратно к своим пяти подушкам-подружкам. С тех пор, как жена ушла к соседу, ему никто не лепил ручных пельменей, но и не выносил остатки мозга за коньяк. Но зато с тех пор и пришлось зарываться в подушки, как некогда в товарища Смирнову.
Утром  товарищ Смирнов довольно глупо заулыбался, увидев в зеркале торчащую из спины руку, направленную четко вверх. Он хотел было расстроиться, но одел рубашку и отправился на работу, насвистывая под нос советские песенки. При этом рука указывала перстом на небо, но никто так и не обратил на нее внимания из прохожих, кто в наши дни смотрит в сторону облаков?
На работе рука периодически отвлекала своим присутствием, но это очень быстро прошло.
ОН ходил мимо витрин, разглядывая свое отражение и постоянно сам смотрел вдаль. А ночами в свете фонарей товарищ Смирнов постоянно оглядывался на свою тень. И так, и этак она походила на стройного единорога и это заставляло вновь задирать свой подбородок к небу и пересчитывать звезды.

Читать дальше →

Виноград и малиновое варенье.
Идет дождь и тоска.
Или не так?
Дождливо и тоскливо.
Нет. Тоже не верно.
Петербург. 3 часа ночи. Я улыбаюсь. ярко светит солнце.
Откуда оно здесь? — спросите вы.
Я улыбаюсь!
На мне голубой мягкий халат и кошка на коленях.
В квартире +15.
Кутаюсь, ем ложкой варенье.
А хочешь, я испеку тебе солнышко?
Хо-хочешь?
Котейка рычит на мою сигарету.
ты рычишь на мою сигарету.
Я рычу на свою сигарету.
А сигарета, знай себе, дымит и дымит.
В квартире +15.
Мне не холодно.
Петербург. 3 часа ночи. Я улыбаюсь. ярко светит солнце.
Я улыбаюсь.
Так тепло от этого.
В квартире +15
и мне наплевать.

Ей так нравился ее новый сосед. Каждый раз сталкиваясь с ним в лифте, ее дыхание становилось учащенным и сердце сильнее билось, готовясь выпрыгнуть в кровать или к стене, к заплеванному полу… куда угодно — уж так он был хорош. И не смотря на то, что он постоянно носил свои потертые очки Ray Ban и своей худобой заставлял всех мамаш искать в парадной шприцы, он был хорош.
И она одевала юбки все короче, декольте все глубже. Улыбалась все более и более широко при встрече. И кама-сутра была скромнее, чем все те взгляды, которые она бросала ему небрежно через плечо.
А он ослеп в 13 лет.

И вроде бы тебе совсем не нужен он, твой горе-любовник. И ты даже уходишь, гордо подняв голову, под звуки позитивного ямайского реггей. И когда ты распрямляешь спину и поднимаешь подбородок к небу, люди становятся маленькие-маленькие… А ты такая большая-большая, такая красивая-красивая, ну как мимо такой пройти? И ведь не проходят. Ты смело учишь свое горе в трубку жизни последний раз, перед тем как накрасить губы вишневой помадой и пойти на встречу с тем, кто будет улыбаться тебе шире, кто будет целовать нежнее и звонить гораздо чаще. И вы гуляете всю ночь, взявшись за руки, убегаете от туристов на маленькие улочки, которые как барашки упираются в невский проспект. И ты совсем сумасшедшая — смеешься невпопад, тараторишь без умолку, а в глазах горят бедовые огоньки. Тебя даже называют колдуньей и смотрят ласково-ласково. Ты предлагаешь угнать лодочку, и рядом с тобой теряют голову, она падает прямо в Мойку — Буу-у-лтых! Вы идете ужинать. Ты бесцеремонно пробуешь его суп, воруешь из бокала лимон, куришь. очень много куришь. Тщательно прожевываешь мясо, жестикулируя при этом вилкой и ножом, как будто ты пытаешься его зарезать. Наклоняешься к нему ближе, все ближе. И практически касаешься его губами, а волосы щекочут его руки. Красивые руки. И глаза его смотрят все время на твои губы, а с них так некстати срывается имя твоего горя. А потом снова и снова.
И люди вокруг становятся такие огромные-преогромные, а ты такая маленькая и спрятаться некуда. Ты промакиваешь свою кисло-сладкую улыбку салфеткой, и вспоминаешь про мосты. Те, которые в 2-50 не впервые даруют тебе возможность убежать в свою кровать.
И ты засыпаешь одна под звуки дождливого нежного джаза, а смски говорят тебе «распрями спину, ты прекрасна». А горе-номер молчит и молчит...

Музыки, в которой я бы хотела раствориться, гораздо больше, чем подобных мужчин. О, уют! Почему ты так бездушно покинул сильный пол? Только и остается, что зарываться в вибрации, враждебно-настроенные по отношению к радужным оргазмам.

так всегда и бывает, когда мечтаешь расствориться в своей детской кроватке, а вместо этого проводишь остаток вечера в обнимку с белым другом. Я приду к нему следующей ночью с бутылкой и буду чокаться об его фаянсовое бедро. «Никогда не ешь вчерашний крабовый салат, дружище». К утру он начнет понимающе кивать бачком, до тех пор, пока ты не распластаешься у его единственной ноги.

Он смотрел на нее и представлял, как ее нежная кожа покрывается морщинами. Одна за одной. Сперва выделяются носогубные складки, с каждой страстной улыбкой они все больше прорезаются, вместе тем не забывая и о глазах. А потом помимо улыбок, появляется боль, которая режет словно острая бритва и женские лбы, не обрашая внимания на достижения косметологов. «Ни в одном салоне не скроют следы грязи, в которую тебя окунет жизнь, Мария.» Затем ее упругие ягодицы, как же они сводят с ума. особенно, когда на них то сиреневое платье, которое было на ней в день их знакомства. Он хмурил лоб, когда мысленно гладил рукой бугорки будущего целлюлита. Она же южанка, после их первого сына сиреневая радость уже доживала бы свой век в шкафу словно на виселице гнусный обманщик. А ее груди, налитые словно 2 сочные… Его мысли бегали по ее телу, заставляя его перестать ей улыбаться.
Мария закурила, приближая его кошмар:
— Почему ты молчишь, Ричард?

Удивительно, как я мог думать, что имя Клэр, моей малышки Клэр, так созвучно с моим любимым словом? Клээээээээээвер! Не было бы ничего прекраснее женского ума, но, увы, это все-таки миф, старательно раскручиваемый последовательницами отвратительной де Гуж. Скалясь, стараются отвоевать свое право на извилины. О, глупые несчастные женщины, они и не догадываются, что Годо разделил последние между моими младшими братьями. Как я мог не помнить об этом?
И к сожалению, Отец был совершенно не прав, когда советовал брать плеть. Отправляясь к ним, необходимо брать ружье, кляп и толстую цепь. Сколько же еще открытий мне предстоит сделать, старина?