Девченки, всем желаю удачи) Успехов) Побед! Было приятно пообщаться, по конкурировать) познакомиться) по спорить) Я к сожалению вас покидаю. Не получив ни приза) Ни подарка) Что то у меня тут ничего не вяжется), нет времени сидеть и выжидать) Но ведь, главное участие, а не победа)Рада была поучаствовать) Всем кто за меня голосовал, огромное спасибо)Всех люблю) До встречи в новом конкурсе)

Желаю удачи, всем мальчишкам в конкурсе, за вас голосую) Будьте благоразумнее нас, не минусуйте по чем зря, это реально не приятно, и не честно.

К сожалению не знаю как добавить тут музыку, но могу с гордостью сказать, что у меня есть

уже два своих музыкальных (не скажу что произведения) сочинения.

Пока не доработанных, но у меня это идет под настроение.

Одно из них, можно послушать в контакте, у меня в аудио записях. (пока запись черновая, и на расстроенном старом фортепьяно, перееду, запишу оба, в лучшем качестве.)

Не хотела ничего писать. И так на эту тему очень много дебатов. Но что-то мне совсем не нравится это все.

Мало того что занижают, так еще и баллы не зачисляют за фотографии...

Отбивает все желание в обще здесь участвовать. Редкостный идиотизм… простите.

На военную тему-Письмо другу

Здравствуй друг, я ищу утешения.

Я надеюсь хоть кто-то поймет.

Ведь сейчас, в час примирения,

Позабыл о них весь наш народ.

Помнят те, на кого ноша пала,

Помнят те, в ком кровь их бежит.

А ведь их осталось так мало,

Ветеранов Наших родных.

Там, на поле, сражались и бились

За родную страну, за людей.

Рвали глотки фашистам!

Молились ....

Чтоб с Фашизмом покончить быстрей.

 И не мало погибло героев.

И не мало людей полегло.

Много гильз закопанно в поле,

Много ран на теле Того,

Чье письмо догневает в окопе,

Чье письмо никому не дошло...

Мы должны уважать наших предков...

Мы обязаны честь отдавать...

Ведь о великой победе,

Будут помнить, и вспоминать.

(Ну вот как то так… из последнего.)

Решилась выложить....

(не смейтесь, немножко наивно и по детски...)

Захлебнись моментом сказки.

Милей не будет ничего.

Красивой сказки, доброй сказки

Почувствуй краски! Волшебство!

Представь, идёшь ты в дождь, по лужам.

Ты мокрый весь, и холодно.

И настроенье у тебя- упало так не вовремя.

Идет на встречу пешеход,

В загривке грусть свою несет.

Ты улыбнись ему чуть, чуть!

Пусть свалится с него та грусть!

А улыбнется он в ответ

Друзьями станете на век!

И будут брызги разлетаться!

И бегать будите, смеяться!

И выглянет из туч кружек!

Он будет желт как пирожек.

И радуга нагрянет к вам.

Это улыбка небесам.

Всем станет лучше! Лишь поверь!

Что сказка есть! И Мы все в ней.

(15 лет… только сейчас прочла по второму кругу… и поняла что уж через чур по детски)

Звонок мобильного разорвал тишину на тысячу мелких кусочков, тут же осевших на стены. Он взглянул на экран — ее номер. Вдохнув полной грудью, он ответил на звонок:
— Алло. — В трубке раздавалось мерное гудение — он догадался, что она едет в машине, причем на огромной скорости.
— Привет, — как-то тихо и безжизненно.
— Привет, Ань. Я, кажется, просил, чтобы ты мне больше не звонила…
— Да, я помню, прости… Просто… Знаешь, я хотела тебе сказать… Я… Я люблю тебя очень… И… Просто понимаешь, мне без тебя не надо ничего… Я хотела, чтобы ты это знал… Хотя, какая теперь разница… — её голос сорвался, и он понял, что она плачет.
— Ты где сейчас? — он почему-то начал волноваться. Взглянув на часы, он понял, что время 4 утра.
— Я на МКАДе… Пока еще…
— Ехала бы ты домой, Ань, незачем в такое время и в таком состоянии на машине кататься.
— Я не хочу домой. Я вообще никуда не хочу, понимаешь??? Мне без тебя не интересно ничего! И не нужно… — в трубке возникла тишина на несколько секунд. Потом она более спокойно произнесла:
— Я в общем-то попрощаться звоню. Ты прости меня, если что, и ни в чем не вини себя…
Андрей вскочил с кровати.
— Аня, стой! Что это значит? Как попрощаться? Ты куда-то уезжаешь? — он громко кричал в трубку. Откуда-то издалека донеслась легкая усмешка: — Ага, уезжаю. В отбойник…
Андрей окаменел и со всей силы прижал трубку к уху?
— Аня, не делай этого! глупенькая! Ну давай все начнем сначала, ну хочешь, я сейчас к тебе приеду, Анечка, милая, только не надо вот так!!! Пожалуйста!!! Аня!!!
Но трубка уже взорвалась грохотом, слились воедино звуки удара и её крик… Он слушал все эти звуки, и из его глаз полились слезы. «Ну зачем, зачем, почему???»… У него было чувство, как будто ему заживо вырезали сердце, а в грудь влили тонну бетона… Он медленно опустился на кровать и зарыдал.

Он открыл глаза. Была ночь. Подушка была насквозь мокрая. Он схватился за телефон и посмотрел на время — было начало пятого утра. Он судорожно просмотрел последние входящие звонки — её номера не было. «Боже мой, неужели мне это только приснилось?? Кошмар какой… Анька, моя Анька, боже мой, ужас какой...» Он набрал её номер:
— Алё, — сонно произнесла она.
— Анют… Я не разбудил?
— Разбудил, но это неважно. А почему ты звонишь? Мы же вроде как всё…
— Я просто хотел сказать… Давай начнем все сначала, а?

Девочки, скажите… Не у кого нет такого?

У меня друзья говорят что голосуют за меня...

А у меня баллы не прибавляются… только убавляются....

Я — подвижная и легкая, открытая, краткая и порой жесткая. Я довольно остро реагирую на внешние воздействия, однако, как правило, мои эмоции не достигают слишком большой силы и не оставляют в душе глубокого следа.Очень восприимчива не к событиям вообще, а именно к текущему моменту. Жизнь как бы проходит через меня, как река через узкую горловину, и хоть следов почти не остается, но это позволяет постоянно ощущать ее течение. Даже хорошо, что эмоции не глубоки, может, это и говорит о некоторой поверхностности, однако, с другой стороны, не замутняет рассудок, наделяя меня логическим складом ума и достаточным спокойствием. Больше того, при определенных обстоятельствах, когда я полностью уравновешена, я могу чувствовать малейшие перемены в течении жизни и если буду развивать в себе эту способность, то смогу и предугадывать какие-либо события, а значит- научусь красиво побеждать.

Последний лист

В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!

И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию».

Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси — уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.

Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за ногу.

Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.

Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.

— У нее один шанс… ну, скажем, против десяти, — сказал он, стряхивая ртуть в термометре. — И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?

— Ей… ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.

— Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?

— Мужчины? — переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. — Неужели мужчина стоит… Да нет, доктор, ничего подобного нет.

— Ну, тогда она просто ослабла, — решил доктор. — Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.

После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.

Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.

Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.

Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала — считала в обратном порядке.

— Двенадцать, — произнесла она, и немного погодя: — одиннадцать, — а потом: — «десять» и «девять», а потом: — «восемь» и «семь» — почти одновременно.

Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.

— Что там такое, милая? — спросила Сью.

— Шесть, — едва слышно ответила Джонси. — Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.

— Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.

— Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?

— Первый раз слышу такую глупость! — с великолепным презрением отпарировала Сью. — Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.

— Вина тебе покупать больше не надо, — отвечала Джонси, пристально глядя в окно. — Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.

— Джонси, милая, — сказала Сью, наклоняясь над ней, — обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.

— Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? — холодно спросила Джонси.

— Мне бы хотелось посидеть с тобой, — сказала Сью. — А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.

— Скажи мне, когда кончишь, — закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, — потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, — лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.

— Постарайся уснуть, — сказала Сью. — Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.

Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.

Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.

— Что! — кричал он. — Возможна ли такая глупость — умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!

— Она очень больна и слаба, — сказала Сью, — и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, — если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик… противный старый болтунишка.

— Вот настоящая женщина! — закричал Берман. — Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!

Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.

На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.

— Подними ее, я хочу посмотреть, — шепотом скомандовала Джонси.

Сью устало повиновалась.

И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща — последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.

— Это последний, — сказала Джонси. — Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.

— Да бог с тобой! — сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. — Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?

Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.

День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.

Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.

Лист плюща все еще оставался на месте.

Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.

— Я была скверной девчонкой, Сьюди, — сказала Джонси. — Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном… Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.

Часом позже она сказала:

— Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.

Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.

— Шансы равные, — сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. — При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.

На другой день доктор сказал Сью:

— Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход — и больше ничего не нужно.

В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко-синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой — вместе с подушкой.

— Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, — начала она. — Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

В цветущий сад залетели пчела и обратилась сидящей мухе:
Уважаемая муха! Ты всю жизнь живешь в этом прекрасном саду, скажи где здесь растут самые прекрасные цветы?
На что муха ответила:
На счет цветов не знаю, не видела. Знаю что вооон там под кустом сирени лежит какашка, под воон тем деревом куча прошлогодних прелых листьев, воон там под камнем раздавленый крот. 
КАЖДЫЙ ВИДИТ СВОЕ, И ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК ВЫБИРАЕТ НА ЧТО ЕМУ СМОТРЕТЬ И О ЧЕМ ДУМАТЬ! ДУМАЙТЕ О ХОРОШЕМ!)))

В частности о девушках, которые в настоящее время не достигли 15-16 лет.
Внимание — вопрос: Будет ли будущее у девушек этого поколения? Ведь сейчас, проходя мимо толпы таких девочек (12-14) лет не охотно улавливаются такие монологи как:
-Да, круто вчера погуляли, помнишь как снесло крышу от пятой бутылки Яги?
-Ага, меня тогда еще вырвало...
Примерно так… хорошо еще если без брани, а то такого по наслушаешься что уши в трубочку свернуться...
Мало того… они считают это нормальным.

А теперь оценим их внешний вид.
Вот допустим моя школа. Начиная с уже 5ого класса, когда им считай сколько? 10-11-12лет..
Они уже красятся… и выглядят на все 15-16..
А что творится с теми кому 13-15???
Сегодня шла передо мной две такие… одной дала бы 18, второй 23… ТЕТКИ! А что будет в 23?
Мало того одеваются они как девушки легкого поведения...
Огрызаются.Взгляд злой, эмоции и поведение-вульгарны